Ваш нынешний статус (профессия, социальное положение).

Думал, что получу профессию после армии или в армии, такую, чтоб кормила. Но, комиссованный со службы, не был принят даже на старую работу, — рабочего по зданию в Государственном Историческом музее. Принять отказались из-за диагноза, присвоенного мне в армии. Обратился в бюро по трудоустройству — узнал, что могу рассчитывать только на ту работу, что дается инвалидам или пенсионерам. Но при том требовали справку, что я инвалид, — туда не брали людей здоровых, чтоб не тунеядствовали. Когда я ходил в районный психдиспансер, чтоб дали такую справку, оказалось, что на учете у них не состою: из военкомата историю болезни туда не пересылали. Когда ходил в военкомат, оказалось, истории болезни нет и у них. Уходил я в армию совершенно здоровый, с богатырским даже здоровьем. Кто скрыл медицинские документы: карагандинский полк? военная прокуратура? военкомат? Так и не знаю. В конце концов взяли вахтером. Когда поступил в Литинститут, то учился заочно. А что было по окончании института? Приобрел специальность: “литературный работник”. Но работы такой невозможно было найти, кончились те времена — и опять пришлось искать хоть какую-то. Литературный заработок прожить не давал. Я был автором “Казенной сказки”, автором “Дела Матюшина”, то есть известным литератором и прочее, но работал-то охранником в горбольнице, бегал за пивом врачам, выносил из отделений трупы, подставлялся под пьянчуг, сумасшедших с ножами, хамье разное, наезжавших, что ни день, с ранениями бандитов. Со временем выкарабкался и писал как журналист во многих столичных изданиях. Но работы в этих изданиях лишился из-за своей как бы неблагонадежности. Я не исповедую либеральных убеждений, но хлеб давали публикации именно в либеральной прессе. Фронду мою перестали терпеть. Но это нужно считать моим же сознательным выбором, нынешнее мое изгойство. А литературное творчество все же профессией не считаю. Литература — это мое дело, а не работа. Но и это дело я мог бы оставить, если б в чем-то почувствовал большую свободу для себя и для самовыражения. Делать — то есть творить или усилием воли приводить в движение — возможно, не только слова. А то, что так и не приобрел какой-то реальной профессии и не овладел никаким ремеслом, угнетает и сказывается на жизни будто б поражением в правах. Теперь что-то изменить поздно. Социальное положение — безработный.

Наверх

Кто были Ваши родители (их имена, происхождение, род занятий)?

Мой отец — Павлов Олег Павлович. Мама — Павлова Алефтина Ивановна. Они родились перед войной. Отец постарше мамы — и еще помнил жизнь в эвакуации на Урале. Происходили из семей по сути своей крестьянских, рабочих, но судьбы все были спутаны историей и направлены оказались событиями самыми стихийными. Отец рожден от Нины Ивановны Чуриной и Петра Настенко. Мама — от Ивана Яковлевича Колодина и Александры Степановны Шаморской. Чурины — казачья уральская фамилия. Иван Чурин, урядник, снялся с родных мест и искал лучшей доли на Дону. Там женился на донской казачке — те были Саблины, станичники. Но по бедности расказачился и пошел работать на угольную шахту, дослужился до горного мастера. До смутных времен в России не дожил. Погиб в шахте. Семья лишилась кормильца, за отца стал старший сын — Александр. По-сиротски восприняли новую власть рабочих да крестьян как родную и были вскормлены ей, то есть обучены и выкованы в советских людей. Александр сам с успехом учился горному делу и настоял, чтоб братья с сестрами также шли за образованием. В тридцатых годах он был переведен на работу в Москву. Он думал быть хорошим специалистом по горному делу. Но по призыву направили на организационную работу в тяжелом машиностроении. Старые кадры уничтожались. На место посаженных да расстрелянных направляли таких вот вскормленных советской властью с и р о т. У тех была жажда знаний, страсть, природная хватка — и они, получая неожиданно с молодости всю свободу действовать, но и рискуя жизнью за малейшую оплошность или провинность, делались директорами заводов, инженерами и прочее. Так случилось и с дядей Сашей. Накануне войны он возвысился как хозяйственник. Он оберегал и направлял во все годы уже всю семью; так вот собрал всех под своей рукой в годы войны в Челябинске — маму, сестер, жен и детей своих братьев, отчего никто из Чуриных не оказался в оккупации и все выжили, сбереглись. Настенко — украинцы, хуторяне из зажиточных. Для работ нанимали в хозяйство батраков. Их хутор, что назывался хутором Честных, был раскулачен. Семью сослали на поселение в Курганскую область — и выжили только два брата. Петр Настенко сбежал с поселения, сумел обзавестись новой чистой биографией, скрывал свое происхождение. А во время учебы в сельскохозяйственном техникуме в Краснодоне, перед войной, образовал семью — Чурины жили в Краснодоне, и бабушка училась в том же техникуме. Родился сын. Но вот началась война. Настенко не успели призвать, как и многих по Украине мужчин не успели призвать в советскую армию из-за стремительности немецкого наступления. В панике эвакуации они потерялись. На станции мужчина пошел за кипятком — и потерял свой состав. Эвакуироваться так и не смог. Не воевал. Жил при немцах на Украине, в оккупации. Исчез. Отец вырос вовсе его не помня. Бабушка вышла замуж в пятидесятых годах и этот мужчина усыновил моего отца, так что фамилия Павлов — фамилия отчима. Бабушка и этот человек работали вместе в Министерстве сельского хозяйства. Он был чиновником; в отношениях с ней — покорный, послушный. Отец его любил и уважал, но прожили они все вместе недолго — этот человек умер от сердечного приступа, когда ехал на рыбалку на Тишковское водохранилище, успев остановить машину у обочины. Родственников он не имел — и от него на свете только и осталась фамилия, взятая отцом, когда тот его усыновил. Бабушка же все это время не оставляла розысков Настенко. И так после смерти отчима на свет явился о н — и отец мой увидел его впервые в семнадцать лет. Тот был женат, имел дочь. Жил под Киевом, в Галевахе. Изобретал сельхозтехнику, имея в управлении опытное хозяйство. Был лауреатом Ленинской премии за какой-то картофелеуборочный комбайн. Устроил себе в оврагах подобие хутора. Имел две машины. Пасеку. Собственный пруд и сады. Имел еще и две квартиры — в Киеве и в Галевахе, где хозяйничал. Жил в свое удовольствие, так, будто б не было никакой советской власти, в партии не состоял. Колодин Иван Яковлевич родился в семье крестьянина в селе Горелово Тамбовской губернии. Был еще брат, старший. Отец погиб на Первой мировой войне. Мать умерла от голода. Брат старший сбежал в Тамбов, а он побирался по людям, пока вдруг не обнаружилась тетка деревенская. Та узнала о смерти сестры и о том, что остался брошенным мальчонка, и пошла за ним в Горелово это — взяла жить к себе. С теткой жили в кромешной бедности. В чужой деревне пас коров, что в деревнях и тогда было уделом убогих, дурачков. Как сирота был направлен советской властью на учебу в Тамбов в строительный техникум. Выучился на плотника. Стал артельщиком. Работал плотником в Тамбове, в Москве, на строительстве Челябинского тракторного — это уже в тридцатые годы. Но по комсомольскому призыву прямо с этой вот стройки попал на службу в ОГПУ. Получил звание лейтенанта и должность оперуполномоченного. Был направлен на службу в Борисоглебск. Там женился на Александре Яковлевне Шаморской — младшей из четырех дочерей изнуренного своим девичьим семейством захудалого борисоглебского сапожника; Шаморские — потомки какого-то поляка российской империи, вероятно дворянина, что был сослан в Сибирь за участие в Польском Восстании и обрусел. Как оперативник Иван Колодин участвовал в репрессиях, но и повоевал. После спецкомандировок в Чечню и в Крым повышался в звании. Боевые ордена — за Кавказ, где дивизии НКВД остановили наступление немцев, и за Украину, где под конец войны уже в звании генерала руководил операциями по уничтожению бандеровцев. В отставку вышел добровольно, как только это стало возможно, в звании генерал-лейтенанта госбезопасности, потому что дальше службу было возможно продолжать в его положении только как деятелю партии и в сановных интригах, но и деятелей этих и эти интриги он после всего пережитого на своем пути презирал. Когда попал в органы, главным было — не быть расстрелянным. Он приходил начальником на место расстрелянных — и главной чертой его характера стала неимоверная скрытность, подозрительность, недоверие к людям, схожее с разочарованием, будто б он все и обо всех знал. Был кормильцем троих детей — мама была младшей после двух братьев. Вспоминать прошлое не любил. Молчал о прошлом, и от этого молчания веяло жестокостью. Его будто б и тяготила эта жесткость, отсутствие добра, так что умильно вспоминал как идиллию свои работы по артелям и тосковал по плотницкому ремеслу. Но заняться чем-то даже на даче уже не мог, разучился и забыл все навыки. Нанимал работников, если была нужда, и любовался их работой с уважением и с какой-то тоской. Все, что я описываю, не имело бы особенного смысла, если б несколько раз за всю эту историю еще задолго даже до рождения отца с матерью не перекрестились бы вдруг пути и судьбы еще-то ч у ж и х людей. В те годы, когда мой дед, Иван Яковлевич Колодин, был комендантом на поселении раскулаченных в Курганской области, на поселении этом вымирала крестьянская семья с хутора Честных — и Петр Настенко там был, другой мой дед. А мои отец с мамой повстречали друг дружку случайно в московском троллейбусе, шедшем по Садовому кольцу, в романтических шестидесятых. Они теперь пенсионеры. Слава Богу, живы и здоровы. И времена меняются, как волны. Я не знаю, о каком состоянии их и в каком времени говорить. Что было действительностью, жизнью — теперь смыто. Наша семья распалась рано, так что я жил с матерью да старшей сестрой. Потому сказать ясно об отце в этом вопросе я не могу. Мама ж, генеральская дочка, приехала золотой медалисткой из Житомира и поступила в Московский университет на факультет журналистики. Жила с тех пор самостоятельно. Работала по распределению на телевидении в Магадане, когда оно там зарождалось, Магадан только-только выползал из барачной жизни. Был первый брак и рождение дочери (и вот у нас с сестрой разное место рождения, разное детство, разные отцы). С телевидения мама по своей чистоплотности уже в Москве, поздней, ушла — и профессию свою тележурналистки потеряла. Дядя Саша Чурин, опекавший родню, устроил невестку своей сестры редактором в Институт атомной информации. И в том институте мама отработала все оставшиеся годы, пока в новейшее время он не пришел в упадок и тогда она отпустила сама себя на пенсию. Черты ее характера очень родственны с этой работой: терпеливость, ответственность, собранность. Она в одиночку воспитала двоих детей и после развода с моим отцом замуж больше не выходила, лишая себя сознательно ради детей личной жизни. Сбережений деда, генерала, в девяностых годах хватило только, чтоб достойно его похоронить. Дети дяди Саши Чурина, ученые-атомщики, теперь всего лишены. Что осталось — только квартира бывшего советского замминистра. Один из его внуков, ученый тоже, теперь на Микояновском мясокомбинате работает телефонистом, другие и вовсе безработные.

Наверх

Какую роль играло семейное воспитание в формировании Вас как личности?

Все, что со мной случилось, — случилось в детстве. Обстоятельства распада семьи и то, каким я видел своего отца, воспитали во мне ненависть к нему, и этим чувством, смешанным то с маминой жалостью к нему, то с маленькой жалостью к себе немощной, я и питался. Семья распалась сама в себе, но тогда-то и распалась уже и на мирки — осколок ее обретал то в Киеве у бабки с дедом, то у бабушки Нины, где жил и тоже мучился, потому что там витал призрак отца. Переживания были и сильными и уродливыми. Я рано стал думать о самоубийстве, ощущая себя средоточием несчастий, и эти мысли исчезли только в юношестве, когда у других что-то подобное и является в порывах. А я, повзрослев хоть сколько-то, наконец-то покрылся кожей потолще, стал не так все болезненно чувствовать. Я помню отца только в том состоянии, когда жизнь его кончилась. Это человек, уничтоженный совершенно в своем времени. Он родился не в то время. Был обречен. Теперь я это осознаю ясно: я обязан ему своим рождением и рожден был в свое время, все получив как дыхание, так вот легко. Но для того, чтоб это произошло со мной, его жизнь, получается, была принесена в жертву. Мама же оберегала во мне все те качества, с которыми я был рожден. Оберегала ту личность, какая создана была еще до моего бытия из того вещества существования, что уже было. Если во мне и есть совесть, то потому, что с детских лет жалел маму и соизмерял свои поступки с ее бескорыстием по отношению ко мне и к окружающим людям. В отношениях с мамой для меня произошло воплощение моих будущих сознательных отношений с людьми. Но во мне есть тот дух противоречия, которого никогда не было в ней. Я многое делаю и делал из противоречия и только потом осознаю вполне последствия своих поступков. Когда я добиваюсь своего или когда, бывает, схлынет само чувство, что я в борьбе и в сопротивлении, тогда я больше уже и не чувствую правоту в том, что делал. Но в столкновения лезу по первому вызову, ни о чем не задумываюсь и дойду до конца.

Наверх

Кто оказал влияние на формирование Вашего мироощущения? Ваши пристрастия и антипатии в литературе, искусстве, философии?

Об этом все же ответил частично выше. Семья — это главная жизнь для меня была, и я в ней замыкался так, что все остальное стало миром внешним, откуда мало что заставляло даже обратить на себя внимание. Моя одинокость побудила меня на такое ж одинокое общение — с книгами. То есть свое ощущение даже от облика к н и г и я помню очень точно — что вижу какую-то одинокую саму в себе вещь и тем она меня как-то душевно притягивает. Я читал много и стихийно. Но эффект подражания, когда переносил на себя и действие книг и охвачен был вдруг неожиданно родственной стихией, будто в утробу попадал, чувствуя какое-то свое новое рождение, имел место только при прочтении Достоевского. Потом, когда в пятнадцать лет узнал Маяковского — грянул гром. Маяковский чуть не превратил меня в анархиста. От чтения Леонида Андреева испытал потрясение. Очень любил Эдгара По. Но после весь их мистицизм, казавшийся откровением, растаял для меня в космическом мире Платонова. Его прочитал в возможную последнюю пору для подобной душевной восприимчивости, в семнадцать лет. Мое мироощущение во многом было взято из книг. Оно, конечно, книжное. В людях заводится, как плесень, цинизм. Если не случилось глубоких переживаний, не произошло душевного катарсиса, то цинизм в свое время завладеет человеком, как пустой норой овладевает хищник. И после уж отношение будет ко всему эдакая хищное, со скептицизмом — человек так и не будет научен состраданию. Потому книги — это для душ человеческих, в отсутствие возможности личного опыта, как повитухи. То, что я открыл для себя в книгах, мир этот человеческий — даже мои несчастья, казавшиеся мне подростком величайшими, похоронил в забытьи. Был еще с душой детской все же, неискушенной, — и вот читал “Униженных и оскорбленных”. Я читал и плакал — всех было жалко. Достоевский был моим катарсисом — рождением души. А после уж была жизнь, дано было себя ощутить уже и в плоти — на меня в восемнадцать лет обрушилось все то, что выпадет испытать в заключении закоренелым преступникам. Били. Унижали. Убивали. Мир как барак. Всех ненавидел. Вышел наружу уродом, а не то что циником. Но прививка все же была сделана. И я вылечился после жара и бреда. И после всего, что увидел своими глазами и пережил своей кожей, сказал уже в своих книгах — всех жалко, никто не виноват, все есть люди. Человек морально, психически — редко какой — способен справиться с напряжением жизни без отчаянья. Жизнь человека изначально трагична перед образами смерти и в окружении непроницаемой космической черноты — вот все мое мироощущение. Душа и сознание принуждают нас искать гармонии, мы ищем способы, как бы запахнуть мир и осмыслить его, чтоб превратить его из пустоты в дом. Человек везде ищет дома, замкнутости. Человечество, скопище единичек — это хаос, но организованный кое-как научно-техническим прогрессом. Так стадо машин несется в хаосе, но этот хаос организован, потому что машины как механизмы управляются. В распоряжении человечества миллионы таких управляемых механизмов, созданных волей человека, от кофеварки до космической ракеты. Мы управляем этими механизмами — и нам кажется, что мы управляем своим хаосом. Или — что наш хаос управляем. Но машины те же самые управляемы оказываются настолько, как и не управляемы. Авария, месиво из железа — и мы видим, что машина вышла из управления и что все же решает судьбы хаос. Человек оказывается слабее. Он морально, повторюсь, и психически не выдерживает напряжения этого управляемого хаоса. Тот же водитель за рулем — вдруг за руль пьяный садится. Или на нервах решает рискнуть, или берет верх, скажем, страсть безоглядной езды. В этом управляемом хаосе мы зависим друг от друга, как те же машины, что движутся на разных скоростях. В один миг их мчится на ста метрах проспекта до сотни, но стоит одной выйти из управления — как жизнь каждого из тех сотен, что за рулем, окажется призрачной и от него ничего не будет зависеть, как бы сам он прилежно ни управлял своей машиной в общем движении.

Наверх

Ваше отношение к религии, ее роль в истории России и ее будущем.

Переживания, еще детские — были, наверно, не чем иным, как религиозным опытом. Хоть я имя Бога еще не знал и был воспитан в духе том же, что и все советские школьники, но для меня и пионерский галстук и вера в него полны были именно этих переживаний. В детстве крещен не был. Сознательно крестился в возрасте двадцати четырех лет в православную веру. Ясно ощутил, что после уже бывших обращений к Богу — когда в каких-то опасностях молился — уже что-то свершилось такое, что требует крещения, то есть ответственности. И я крещение это так и понимаю свое — что стал отвечать перед Богом за свои поступки, тогда как прежде, до крещения, от этой ответственности был освобожден. Я не церковный человек. Но как молитву я искренно понимаю то, что часто в написанное вкладываю именно молитву и обращаю ее к Богу. Я писал выше о хаосе и понимаю так, что хаос тот вступил в свою силу тогда, когда вышел из подчинения у Бога. Читаю Евангелие. Его чтение — мой обряд. Однажды мне приснились три кряду реальные истории, где я по-одинаковому был виноват. Один и тот же поступок, который я размножил во времени, будто наследил — и вот вдруг во сне все одно за другим прокрутилось, как если б это происходило на суде. И я проснулся с ощущением, что это было дано мне предупреждение — картина истинная того, как на Страшном суде будут, повторят подобные этим видения прошлого, где был грешен, ведь после своей смерти я буду так же бесплотен, что и в том своем сне. И я верю, что это и есть ад: кино немое грехов да грешков, что будет прокручиваться и прокручиваться — будет до жути реально и ощутимо для того, кого смерть лишила телесности, кружа неприкаянную человеческую душу уже без остановок на своем чертовом колесе. Отношения своего более сознательно определить не могу. Бог — это как отцовское, но уже в высшем смысле. Если есть отец у каждого человека, то и все люди как человечество должны происходить от Отца и его имеют. Судьба православия в России — есть вопрос о русском человеке. Чем мы менее русские, тем в нас больше скептицизма, а с ним и убывает вера. Чем мы больше будем делаться русскими, то есть ощущать родину как некую вечность, имеющую власть над нами как над своими детьми, и растворяться в этой вечности, и сближаться с природой своей душевно, тем сильней будет наша вера. Вопрос веры и безверия — это вообще вопрос отношения человека к своей судьбе на земле. Если человек решает его рационально и считает свое существование временным, тварным, сиротским — то это путь для развития человечества как муравейника: муравейник будем громоздить по своим трупам и устраивать его как можно рациональней под самые материальные нужды. Россию сотрясали приступы этого рационализма — но всякий раз муравейник разбегался. Разбежалась в конце концов муравьиная куча, состроенная Петром, из России. Разбежалась и та, что состроил Ленин. Ведь земля наша собрана была воедино монастырями, и Московское царство, что выросло как на дрожжах, — было плотью усилий только духовных. Мы как народ родились из вражды и раздробленности, наученные христианскому смирению и братству, а до того ведь рязанцы резали московских людей, а московские — тверских, и не было тому конца. Только отменят Бога — как начинается братоубийство. Точно так и национализм плодится там, где братское не скрепливается верой, то есть любовью, а только питается ненавистью. Теперь у нас шатание меж ненавистью и любовью.

Наверх

Какое образование Вы получили? Что предопределило выбор профессии?

Об образовании сказал — и другого не имею. Но в Литературный институт ходил больше не за знаниями, а за общением и дружбой. Ничего не помню и мало что учил. А по снисхождению ставили оценки. Я сейчас слушаю всех тех людей, что меня учили, и наши связи очень крепкие, скажем с Натальей Васильевной Корниенко. Там познакомился с Басинским, Сергеем Федякиным — и это знакомство стоит в моем понимании дороже, чем все знания, которые так или иначе промотал. Смирнова очень уважаю, Василия Калугина — совестливые умнейшие люди. Общение, чтение — вот мое образование, но я никогда почти в своей жизни ничего н е у ч и л. Этим не горжусь. Но такое устройство, что память у меня эмоциональная. Поступление в Литинститут как выбор было предопределено не тем, что писал уже рассказы и намечал для себя профессионально этот путь. А тем, что это был единственный гуманитарный институт, где тогда не было экзамена по иностранному языку. Немецким языком — тем, что учил в школе, — не владел. Я не мог его выучить напрочь. Сегодня вызубрил — завтра забыл. В тот год я стал поступать по одной причине. У мамы был инфаркт. Мне почудилось, что могу остаться совсем один на свете. И со страху этого я подготовил экзамены, как не мог во все прошлые попытки себя заставить. Явилась такая вот ответственность за свою судьбу. Был еще родной человек, что помогал мне из всех сил, Неля Константиновна Логинова, но сказать о ней — нужна целая повесть. Эта женщина была еще другом моего отца, и именно она направляла меня очень настойчиво к литературному творчеству, а вот мама боялась этой участи и хотела, чтоб я занялся чем-то более житейским. Собственно, Логинова единственная читала, что я к тому времени писал, знала единственная — и это обо всем говорит. Она мои рассказы сама послала на творческий конкурс в институт. И она же внушала мне мысль о поступлении именно в Литинститут, хоть я и во ВГИК тянулся, на сценарный. Также уже имел попытки поступления на исторические факультеты, а когда после школы работал на побегушках в Историческом музее, то всерьез полагал, что зарабатываю себе трудовой стаж для поступления именно на истфак (истфак университета окончила моя сестра и внушала мне мысль о поступлении на этот факультет, да и читал запоем ее учебники).

Наверх

Где и когда была Ваша первая публикация в печати? Какое произведение? Что из написанного считаете наиболее и наименее удачным? Почему?

История о моей первой публикации неожиданно обросла скандалами, так как выискались по мою душу так-то рано исследователи творчества, биографы. В пятнадцать лет я оказался автором монолога, опубликованного на страницах тогдашней-то “Литературной газеты”. И здесь тоже многое связано с Нелей Логиновой. “Монолог девятиклассника” был одним из материалов тематического выпуска под названием “Молодежь 80-х: лица и проблемы”. Сообщение, что “молодежный выпуск “ЛГ” подготовлен обозревателем Н. Логиновой”, свидетельствующее об ее авторстве, имело место уже подо всеми материалами, в углу газетной полосы. На самом-то деле Неля Константиновна взяла у меня первое в жизни интервью — так она решила помочь мне по школе, откуда меня всерьез выживала директорша. Но через десяток лет это интервью оказалось мне полезным, уже как писателю, в библиографических сведениях. Я могу теперь указывать, что “первая публикация состоялась в “Литературной газете” в 1986 году”. Неля Логинова — автор предисловий к первым моим публикациям того времени, так как все они были плодами ее усилий. Ну, а написанное я не делю на удачное или неудачное. У всего опубликованного, к счастью, есть своя судьба. Только я почти ничего не успел дописать из романов. Рано обзаводился обязательствами, и приходилось уже исполнять эти обязательства, от чего-то отказываясь вынужденно в прозе. Много что вышло сокращенным не по моей воле — вот жалость. Потому я жду книг, чтоб все было опубликовано в подлинном содержании. Одну свою вещь я все же люблю больше других, и в нее впитано все мое сущностное, как в губку — это рассказ “Конец века”. На сегодня у меня все опубликовано. Я автор листов сорока прозы, пятнадцати листов литературно-критических статей (это все больше полемика), собственно публицистики и очерков десять листов, так что выпустить можно уже и книгой, но кто ж по нынешним временам захочет издавать публицистику или критику...

Наверх

Какие события Вашей жизни Вы считаете важными?

Все важно, что было в жизни. Но особенно то важно, что не оборвалась сама-то жизнь, как это могло случиться. Я оказался в Караганде, где служил, в психиатрической больнице. Кололи аминазин, так что я не приходил в сознание, из меня делали идиота. С вещами я сдал записную книжку. Какая-то женщина, врач психбольницы, позвонила в Москву. Поставлили в известность деда в Киеве, но он уже болел и ничего не смог добиться. Тогда мама вспомнила о Неле, с которой была почти незнакома, и позвонила ей. Ради меня единственный раз Неля воспользовалась своим служебным положением. Она связалась от имени “Литературной газеты” с главкомом внутренних войск. В тот же день послали комиссию в Караганду. Там все обнаружилось, что скрывали. Через несколько дней, когда дождались, что я принял человеческий вид, самолетом отправили в Москву. И все так вот кончилось. Но чувство, что происшедшее со мной не было исключением, а спасением, организован ради одного человека, тогда как других так и не спасли, — осталось как чувство вины. Потому я чувствую свою вину и ее отбываю как могу в том, что писал. И я еще полюбил жизнь, как это бывает, когда она почти была отнята. Я не ценю условий жизни, будь хоть какие, и редко когда унываю после такого подарка. Об этом есть у меня рассказ — “Живой”. Автором же “Литературной газеты”, в которую ходил к Неле еще подростком и что поучаствовала так вот неожиданно в моем спасении, стал я в другое время. Неля там больше не работала, а в отдел русской литературы “Литературной газеты” привел меня уже Павел Басинский — взял статейку для публикации, потом рассказ. Эти публикации были тоже первыми.

Наверх

Ваш взгляд на собственный творческий путь. Основная тема Вашего творчества.

Мой официально признанный дебют состоялся в 1994 году в журнале “Новый мир”, где был опубликован роман “Казенная сказка”: “Автор из молодых, но, как говорится, из ранних, тоже дебютировавший прекрасно” (С.Залыгин, главный редактор журнала “Новый мир”. — “ЛГ” от 09.XI.94, публиковалось под рубрикой “Вчера, сегодня, завтра”). В журналах литературного истеблишмента (“Знамя”, “Новый мир”) прекратил публиковаться с 1996 года, так как не мыслю себя в привилегированном положении и хочу иметь в литературе именно такую свободу. Попадание романа “Казенная сказка” в шорт-лист Букеровской премии за 1994-й если и стало началом какого-то шествия, то это был проход под градом усмешек да самых унизительных отзывов. Я приписан либеральной критикой “армейской теме”. В ней меня думают, по-моему, как в гробу хоронить. Но я-то знаю цену человеческой жизни, и если у меня что и вызывает отвращение, то не эта, в общем-то малодушная, приписка, а когда выставляют эдаким отдельно взятым уродом. Мальчиком московским, что забился в угол да издыхал от шлепков, а потом превратил этот вот якобы щенячий скулеж в писательство. Дело даже не во мне. Но ведь будто б и не знают, что армия до сих пор оборачивается трагедией — что ни месяц, у всех на глазах и не для одних книжных мальчиков. Случившееся со мной желают представить как частный, мой же, случай, а через это прошли, наверное, миллионы и погибли к нынешнему времени уже сотни тысяч. Но у нас могут истреблять людей сотнями тысяч, а это будут называть уже в литературе “армейской темой” — не пошляки уже даже и циники, а по-моему уроды нравственные, не ведающие, где живут и что живут все же среди людей. И в казармах открылись у меня глаза на угнетение человека вообще, о чем мальчику интеллигентному, защищенному от рождения всяческими привилегиями, действительно было не ведомо. И я пишу о тех, чье состояние угнетает меня так, как если бы это происходило и со мной, и о том, что значат для всех нас сегодняшнее угнетение, страдание или смерть даже одного ч е л о в е к а.

Наверх

В какой степени события современной общественной жизни воздействуют на Ваше творчество, внутреннее состояние и социальное поведение? Какие из них считаете наиболее значительными? Участвуете ли в каком-либо движении, партии и т. д.?

Вопрос считаю исчерпанным тем, что написал выше. Прежде всего — человек. Событие современности главное для меня в том, что человек в России оказался снова на положении эдакой государственной скотинки. Я отрицаю действительность нынешнюю и отказываюсь ее вовсе воспринимать как нормальную, когда всех стариков официально обрекают голодать, считая подобные пенсии возможными. Россия теперь, жизнь в ней — это приговор всем слабым и немощным. В России так и не сделали хозяином человека — и не собираются делать. Все на то направлено, чтоб доступ к деятельности экономической, дающей возможность разбогатеть, имел только самый крупный капитал, да биржевым спекулянтам дана свобода.

Наверх

Чем был XX век в истории России? Его социально-политические и нравственные итоги.

Этот век был для России не Голгофой, а Плахой. Остались ведь те, кто убивал или как-то оказался причастен к этой казни как соучастник или как зритель, но миллионы — именно уничтожены, превращены в прах. Мы мучительно перерождаемся из народа-опричника все же в русских людей, обретаем и веру свою и национальность.

Наверх

Ваша оценка таких исторических вех, как революция, культ личности, Великая Отечественная война, “оттепель”, перестройка, распад СССР, с точки зрения их влияния на судьбу страны.

Революция была ответом на все преобразования в России и уклада в ней, что происходили начиная с Петра. Это было восстание крестьянских рабов, которых хоть и формально отпустили на свободу, но они все же ощущали себя крепостными. Отказались воевать. И война обратилась в революцию. Террор большевистский уничтожил это восстававшее русское крестьянство, обратил его снова в рабство. И в том была вся цель установления советской власти, на мой взгляд — закрепостить крестьянство. Крестьянство стихийно рушило империю, потому что интерес был только свой, а имперский — отсутствовал на дух. Земли ж в волю. Куда еще, только дайте ж землю. Большевикам же была нужна именно империя для будущей мировой революции — и потому им, для самой возможности этой революции, надо было уничтожить русское крестьянство. Главное историческое извращение в том нашего пути, что в революцию русскую была привнесена идея уже и мировой — и было в ней убито национальное начало, когда исторический переворот совершается большинством нации в интересах ее развития, что задерживалось привилегированным меньшинством. Великая Отечественная война — это финал тех громадных исторических событий, что разворачиваться начали на пороге
ХХ века. Новообразованное государство советское, ставшее восприемником российской империи, было обречено на эту войну. Поражение было б равносильно уничтожению нашему как народа, потому и победа в этой войне была одной из вершин в нашей судьбе как народа. Но победа в Отечественной войне утвердила в мире уже Советский Союз как империю. Что называется “оттепелью” — было тоже неизбежностью. Насилие достигло своего предела и было невозможно больше в таких масштабах, да ведь и все задачи геноцида были уже выполнены. Это было отменой сталинской опричнины. Империя нуждалась в идеологии уже более изысканной, цивилизованной. Оттепель — и есть расцвет эдакой советской цивилизации. Перестройка — это поражение национальное. За столько лет все же скоплена была энергия к обновлению в людях — и победой в Отечественной вой-не, — на которой построить можно было действительно новую Россию. Но энергию пустили эту по ветру либеральные болтуны, и обновления, вообще перемен, теперь долго мы будем страшиться, как уже генетически страшимся, скажем, гражданской войны, пережив ее в своей истории. После перестройки мы стали нацией пораженцев. Возможно, это переустройство было обречено, потому что начато было в империи, насильственно образованной, прежде чем она сама была разрушена — и переустройство породило как раз ее стихийный распад, после чего произошло задыхание наше уже национальное. Развал советской империи, — это освобождение национальное десятка европейских и азиатских народов и освобождение русских от имперской повинности, тягостной для них все века и бессмысленной. Но за это освобождение заплачено тем, что миллионы русских оказались вне России и обречены в новоявленных странах на самое бесправное существование, на исчезновение. Мы не отстояли их права, и мы не возвращаем их России. Империю ж советскую для того и возможно было рушить, чтоб возвратить русских на родину и чтоб они обжились в России, — только эта цель великая, историческая. Если ее разрушили, а русских не возвращают, не дают им ни прав, ни места в России, то произошел величайший исторический обман. Сбережение народа — вот что я считаю главным. Но ничего подобного не происходит. Есть только затяжная, уже на десятилетия, борьба за власть.

Наверх

Назовите имена тех, чья деятельность в наибольшей степени (со знаком плюс или минус) оказала воздействие на ход исторических событий нашего столетия.

Петр Столыпин — убийство его и прекращение столыпинских реформ открыло путь революции как стихии. Низко оцениваю личности всех политических деятелей собственно революционного периода — от Родзянко до Керенского. Злые гении — Ленин, Троцкий, Сталин. Ими были извращены идеи революционные и обращены в террор уже против русского народа. Последние личности в нашей истории, как бы два пути указавшие для выхода из советского имперского состояния, — это Сахаров и Солженицын. Идеи технократические Сахарова, отрицание им какого-то особенного русского мира, вера его научная в прогресс предопределили нынешнее обновление и то, что стало его итогом, — техногенную катастрофу, разъятие России на кафкианские “промзоны”.

Наверх

Русская литература XX века в контексте отечественной и мировой художественной культуры. Наиболее значительные периоды, явления, имена. Ваша оценка феномена “советская литература” и современного литпроцесса.

Русская литература — это опыт, включенный только в свой космос. Что бы ни происходило теперь с литературой в Европе и в мире — мы сами по себе. У нас происходят воплощения ясного божественного гения и пишется некая одна общая книга судеб. Писатели русские идут от Писания. Евангелие было главной книгой русских. По сути те, кто не принимал духовного сана прямо, но с детства впечатлялись от повестей Матфея, Луки, Иоанна, Марка и воспитывались в сострадательности, уже силой своего воображения писали в том же духе о русской жизни, и сильно было в написанном напряжение именно этическое, почти религиозное — переживание жизни человеческой как Бытия. Родилась у нас проза из житийной христианской традиции и до сих пор остается по сути житием — рассказом о человеке. Писание рассказывало о Богочеловеке, а у нас так вот стали рассказывать о Человеке — и слогом самым простым, изначальным, библейским. Для меня в русской прозе есть линия, идущая и от Иоанна, и от Матфея, и от Луки, и от Марка. Они ведь были людьми — и с них, как писателей, началось Новое Слово, устремленное к совершенству Духа, рожденное сострадательностью, любовью, особой милостью к человеку и великой Жертвой; что случилось с Христом — это уже житие и жертва того, кто в плоти был человеком. Слово это — еще и явленные миру изначальные стили человеческой души. И эти стили, как я считаю, и оказывали до нынешнего времени у нас самое сильное уже как бы и литературное влияние. Европейскому рационализму в искусстве русские противопоставили крестьянский идеализм, а потому ни о каких контекстах не может быть, на мой взгляд, и речи. Я не читал Луки, когда начал писать, но теперь чувствую, в ком воплощался в русской прозе его самый человечный гений и отеческий взгляд на судьбу человека: Пушкин, Толстой, Лесков, Шмелев, Пришвин, Платонов, Солженицын. И эту линию в русской прозе считаю самой цельной и значительной. Про советскую литературу скажу, что я такой не признаю. Соцреализм — это род графомании, а про него рассуждать всерьез не вижу смысла. Русская проза и в советское время была стихийно верующая, будь это Распутин или Шукшин. И произведения этой эпохи, с верой истовой — вот “Как закалялась сталь” Островского — также считаю феноменальными и русскими по своей сути. История русской прозы не прекращалась, и не обрывалась никакими “cоцреализмами”, хоть есть особенные эстеты, что относят к соцреалистам Платонова или Шолохова. Но это их беда — что они не люди, и не русские, а “эстеты”, то бишь эдакие существа, прямо якобы от искусства рожденные. О нынешней литературной ситуации заводить разговор — это как драться, но и одновременно начать рассуждать в сторону об участниках драки и о ее ходе. Современность литературы — это всегда литературная борьба, схватка. Мы в борьбе. Борются стили, идеи, мировоззрения, личности, но это самое важное для настоящих художников — без сопротивления в искусстве ничего подлинного не родится. Надо искать в современности именно точки сопротивления и бегством спасаться, если погружаемся в эдакий слой жира, академический он или еще какой, к примеру нынешних литературных премий.

Наверх

Судьба и роль русской интеллигенции в нашем столетии.

Русская интеллигенция была уничтожена. Творческая элита советская и нынешняя, а также пресловутая “социальная прослойка” — это все совсем иное, по сути обслуга на все времена. Сегодня дорога к образованию открыта только состоятельным. Еще в творческую среду и в духовенство будет какой-то приток природно талантливых людей. Меж тем русская интеллигенция — это золото, выплавленное не из некоего состоятельного сословия, которому было доступно образование. Поповские, купеческие да крестьянские дети, раскрывшие свои таланты в учении и влившиеся душой не в благополучное мещанское существование, а в идею служению своему н а р о д у — вот что такое русская интеллигенция. Но где это видно теперь? На сегодняшнее время слой образованных на народные деньги советских людей, где много было и талантов, — обратился в прах и ушел, будто в землю, в массу простонародья, из которой в советское время и старались за счет образования на свет выползать. Но свет померк. Кто был учеными или учителями, идут на заводы и хоть в какой бросаются омут, где за труд еще платят, пусть даже гроши. Из этого пепла советской интеллигенции, что спрессуется в среде народной и по-русски уже окрепнет духом, может, и выйдет наружу в новом веке наша интеллигенция — и заявит о себе и будет уже знать, как обустроить Россию, будет топливом. Советская ж обслуга интеллектуальная была выучена только потреблять и ни морально, ни умственно оказалась не в состоянии дать ответ на этот вопрос. Сначала митинговали против КПСС, требовали отдать всю власть советам да рассуждали о неких ленинских принципах хрустальных, к которым надо возвращаться. Затем собрал их вокруг себя Сахаров на первом съезде — и вдохновил идеей “демократического развития страны”. С теми идеями демократического обновления пошли на выборы, вошли во власть — и исчезли бесславно в ее коридорах, замаранные уголовными делами о взятках. Теперь — кто в Польше, кто в Париже, кто в Лондоне. Но ведь и крестьянство извели чуть не до корней. Колхозники этого века — не крестьяне, в них другой дух. Фермеры — тоже. Теперь же колхозники с фермерами ненавидят друг дружку как два почти класса враждебных и самосознания. Борьба одинаково дохлых на русской почве коммунизма с капитализмом. Ведь мы ж и капитализм будем строить как рай — только отдельно взятый, уж для самого себя, как те же самые хищники. Но молиться на свою земелюшку, как русский крестьянин молился, ни фермер, ни колхозник одинаково не будут. Уничтожено то мироощущение крестьянское, когда землю понимали как принадлежащую Богу и такую ж несли за нее ответственность как перед Богом. Крестьянство, как и монашество, как и русская интеллигенция, было той формой д у х о в н о й, без опоры на которую Россия и оказалась в этом веке колоссом на глиняных ногах.

Наверх

“Русская идея”, проблемы “Россия и Запад”, “Россия и Восток”. Степень их актуальности, их трансформация в общественном сознании.

Русская идея — православие. Мы в мир несли и несем как народ именно эту идею. Но для воплощения этой идеи только и достаточно каждому простому смертному — верить. По моему убеждению, Индия, Китай, Америка, Россия — это в метафизическом смысле такие пространства земли, где все живущие люди должны были б ощущать себя отдельно взятым человечеством, а не тесниться меж “западом” и “востоком” как малые племена. По сути это так и есть. Но вот герой сказочный говорил избушке: “Встань ко мне передом, а к лесу задом”. У нас получалось так с Россией: ее ставят лицом на Запад или на Восток — и задом к своему ж народу. Это происходит и теперь. Русские будто б не могут сами владеть своей землей и собой — и отсюда это стихийное мессианство, но уже сиротское по духу да безоглядное. В разговорах о миссии России избывается не что иное, как ответственность за ее собственную судьбу. Но мне кажется, что если б людей у нас сделать хозяевами, то эта ответственность появится.

Наверх

Ваше представление о будущем страны. С какими процессами Вы его связываете?

Я думаю, что вопросы православия и многие из тех, на которые отвечал в этой анкете, все же не являются вопросом миллионов реально обездоленных людей, живущих за чертой бедности. Виноваты ли сами терпящие бедствие в своем положении? Что должно стать фундаментом общежития русских людей — на каких основаниях и что за общество надо выстраивать в России как справедливое и отеческое? Что делать русским как нации в условиях новых федеративного государства (РФ), когда такое усиление в правах получили национальные меньшинства, а русские, их интересы национальные, приносятся в жертву этому федерализму? Вот это, по-моему, вопросы. Россия угнетается сегодня в образе и подобии живых реальных людей. Грядущего люди теперь ждут не с надеждой, а боятся как апокалипсиса. Замерзли в этом ожидании. Стали как ледышки. Как оттаять их? Какой публицистикой или чем еще? Откуда-то и должно взяться в России т е п л о, в том числе душевное.



© www.pavlov.nm.ru
Hosting by Online Resource Center
Неофициальный сайт Олега Павлова